Президент «Дойче Банка» Ф.В. Кристианс: «Мне стала понятна вся бессмысленность этой войны после стол
Вместо предисловия: «Новый Фокус» ВСЕГДА будет рассказывать о подвигах и доблести наших земляков на фронтах Великой Отечественной Войны. О неизвестных историях, которые могли изменить как саму войну, так и историю. Но начать мы хотим, как это не странно с воспоминаний о той жестокой нечеловеческой войне бывшего немецкого офицера. Нам показалась интересной мысль дать своим читателям возможность узнать, после чего немецкие солдаты поняли: начать войну с русскими была глупая затея.
Мне подарили эту книгу в день 16 – летия. Сначала подумал: как минимум сэкономили. Что мне книга – мемуары какого-то фрица, воевавшего против моей страны, а после удобно устроившегося президентом «Дойче Банка»? Болтаясь без дела в один из зимних вечеров, я решил посмотреть фотографии в книжке, но наткнулся на предисловие к мемуарам графа Августа фон Каганека. С тех пор, книга «Дороги в Россию» Фридриха Вильгельма Кристианса стоит на одной полке с Достоевским и Толстым. Вот, что пишет в предисловии к книге Кристианса, граф Каганек: «Россия. Не скрывается ли за этим словом что-то таинственное, недоступное? Что-то, к чему немцы в течение столетий чувствовали влечение?» Автор книги Вильгельм Кристианс воевал против Советского Союза, а после поражения нацистов, попытался понять: что подвинуло их, 20-летних юнцов, так возненавидеть Россию. Кристианс пришел к выводу: немецкий народ не хотел воевать с Россией, но гебелльсовская пропаганда сделала свое дело. Вильгельм Кристианс весь остаток жизни посвятил экономическому развитию нашей страны (инвестиции «Дойче Банка» в освоение газовое месторождение в Новом Уренгое, освоение Канско-Ачинского угольного месторождения и т.д.) 50 лет он изучал «загадочную душу русского человека». Называл Сибирь – «сокровищницей» России и бывал на СШ ГЭС в Хакасии. Нередко Советские власти видели в нем единственного посредника на переговорах с Западом по проблемам, не входивших в специализацию Вильгельма Кристианса. На аргументы Вильгельма о том, что он финансист, а не политик, руководители СССР парировали:
- «Вы знаете наш народ лучше всех на Западе»
И Фридрих Вильгельм пытался помирить Запад с той стороной «железного занавеса». Будь то ввод советских войск в Афганистан и отказ американской делегации участвовать в Олимпийских играх в 1980 году в знак протеста. Сбитый союзными ПВО пассажирский корейский самолет и протесты на это трагическое событие мировых держав. Кристианс стремился разъяснить европейцам как думает русский человек, чем заполнена его загадочная душа. В книге Фридрих Вильгельм описывает, когда он понял, что воевать с Россией – дело бесполезное. Предлагаем, внимаю читателей «Нового Фокуса» три небольших отрывка из мемуаров Ф. Вильгельма Кристианса «Дороги в Россию».
Первая встреча с Россией после войны
Я непроизвольно думал обо всем в первую ночь своей новой встречи с Россией, когда, подняв воротник пальто и глубоко засунув руки в карманы, глядел на светящиеся окна Кремля. Некоторое время спустя я сам стоял за этими окнами и смотрел на людей на Красной площади. Я был почетным гостем тех, кто тогда представлялся мне безликими, закостенелыми функционерами бездушного аппарата власти, такими, какими мы их видели на трибуне Мавзолея во время ноябрьских демонстраций. В это первое пребывание в Москве и годы спустя я снова и снова убеждался в том, насколько сильны в памяти советских людей воспоминания о войне, которую они называют Великой Отечественной, и насколько реальной им кажется угроза новой войны. В то время, когда в Федеративной Республике в условиях успешного экономического развития давно смирились с тем, чтобы в одной части Германии создать самостоятельное, свободное государство, в котором имеет смысл жить, это чувство опасности извне у моих советских партнеров по переговорам и вновь давало о себе знать. На Западе часто гадали о том, каким образом столь мощное государство, каким является Советский Союз, могло так долго страдать от травм, нанесенных войной? Немцу из небольшой Федеративной Республики с ее ограниченной военной мощью это и сейчас кажется непонятно. В ходе многих бесед я пытался найти ответ для себя.
С момента первой поездки в Москву в декабре 1969 года меня никогда не оставляли воспоминания о военных годах, проведенных в России. Напротив, они начинали жить своей собственной странной жизнью. Более трех лет я участвовал в так называемой «русской кампании», был ранен и все это - двадцати лет от роду. Неимоверные физические и психологические нагрузки тех лет сказались на моем характере, хотя я этого и не осознавал. Позднее я некоторое время воевал в Нормандии, где нам противостоял противник, неизмеримо превосходивший в материальном отношении. Однако там не было угнетающего чувства борьбы идеологий, что являлось особенностью войны в России. Вероятно, именно поэтому едва ли кто из участников войны со спокойной душой посещает места былых боев. Я знаком со многими из тех, кто до сих пор не может заставить себя поехать в Советский Союз, хотя бы в качестве туриста.
Война не должна повториться
В первые годы моих московских контактов тема «нападения Германии на Советский Союз» деликатно обходилась обеими сторонами. Обычная сдержанность была нарушена в 1972 году. Случилось это так. Как-то после долгого дня, полностью занятого переговорами, я ужинал вместе с одним высокопоставленным лицом, заместителем председателя Госплана СССР. Я убедился, что это учреждение играет важную роль в подготовке пятилетних планов и, соответственно, в переговорах по крупным проектам. На вопрос, где будет строиться этот крупный металлургический завод, мой собеседник ответил: под Курском (так оно и оказалось на самом деле). Когда я сказал, что хотел бы поточнее узнать месторасположение предприятия, он удивился моей настойчивости и дал более конкретную информацию. Выяснилось, что речь идет о местности, которую во время войны я прошел с боями дважды, так сказать, туда и обратно. Бои были настолько упорными, что населенные пункты неоднократно переходили из рук в руки. Это, сказал я, и было причиной моего любопытства.
Чувствовалось, что мой собеседник пришел в волнение. Потом он погрузился в задумчивое молчание. Я решил, было, что неосторожно задел еще не зажившую рану. Вдруг он спросил, есть ли у меня сын. Его сыну было восемнадцать. Я ответил, что моему - семнадцать. Сделав короткую паузу, он начал рассказывать, что, будучи простым солдатом, воевал в то время как раз в этих местах. Потом он встал и с серьезным выражением лица поднял рюмку: «Давайте выпьем и пообещаем друг другу сделать все от нас зависящее, чтобы нашим сыновьям никогда не пришлось пережить то, что выпало на долю нашей юности».
Должен признаться, что такой неожиданный тост произвел на меня сильное впечатление. Я почувствовал, что у меня прошла скованность в общении и я способен говорить на любые темы, даже об ужасах той жестокой войны. Большинство из моих коллег по переговорам принадлежали к тому же поколению, что и я, и было более чем естественно делиться нашими воспоминаниями.
«Неизбежно завязывались человеческие контакты»
Раннюю и необычно суровую зиму 1941/42 года часто считают главной причиной того, что немецкое наступление на Москву захлебнулось. Зима действительно преподносила сюрпризы, к которым мы совершенно не были подготовлены. Минусовая температура до тридцати и более градусов, леденящие восточные ветры на этой плоской, покрытой глубоким снегом равнине заставляли думать о простом выживании, а не о выполнении далеко идущих оперативных планов. Свойственное человеку стремление выжить, во что бы то ни стало, вылилось в одно - в желание отогреться. Добраться до тепла, заползти в убогие, но теплые крестьянские жилища - это было мечтой всех немецких солдат. Хаты, построенные, как правило, из глины, подготавливались к зиме заранее, еще с осени. Ставились двойные, если не тройные рамы, чтобы ветер не выдувал тепло. Пазы заклеивались полосками газет. Дрова и кизяки лежали под печкой. Семья в полном составе, включая бабушку и грудного ребенка, удобно располагалась около печки или на ней. Тут же крутилась мелкая живность - куры или поросята. Эта печка, выбеленная известью, занимала большую часть площади в избе.
Мы, как могли, приспосабливались. В таких условиях неизбежно завязывались человеческие контакты, приходилось также делиться всем необходимым. Часто мы отдавали часть продуктов, которыми нас, кстати, снабжали не всегда регулярно. Женщины стирали наше белье и помогали нам бороться со вшами, этими переносчиками сыпного тифа. У жителей деревень против них было исключительно действенное оружие - огромные утюги, которые наполнялись горящими углями из русской печки.
Снова и снова по сигналу тревоги мы были вынуждены выбегать на мороз, чтобы отражать атаки русских. В эту зиму против нас действовали исключительно хорошо обученные сибиряки. Одетые в маскхалаты, они совершенно бесшумно подбирались к нам на лыжах. Отбив атаку, мы быстренько уползали в тепло жилищ наших «квартирмейстеров».
После столкновений с сибиряками мне и стала понятна вся бессмысленность этой войны. Мы познали заботливость русской Матушки, но были вынуждены покидать натопленную ею печь для того, чтобы стрелять в ее соотечественников, может быть, ее сыновей. Эта ситуация не давала мне, девятнадцатилетнему лейтенанту, покоя. До сих пор я сохранил чувство глубокого уважения к простым, набожным русским женщинам.
